вторник, 22 мая 2018 г.

Поддержка

Иногда ему приходится признать, что чего-то в жизни он не понимает. Возможно, в этом обнаруживается его, так сказать, интеллектуальная щепетильность: не находя объяснения убедительного, не удовлетворяться шатким и поверхностным.

Вот, к примеру. Случается у него порой такое убитое состояние духа, когда совсем нет сил. Их еле хватает на то, чтобы сокращать сердце и стоять на ногах. И все на свете, вся его жизнь представляется ему мусорной, не имеющей ни смысла, ни цели, ни радости, лишенной напрочь энтузиазма и каких-либо желаний, кроме того, чтобы весь мир заткнулся и оставил его в покое. Состояние это, безусловно, временное, но изнутри кажется, что иначе никогда не было и не будет, и безысходность наполняет каждую его минуту. Окружающие, понятно, замечают эту его кондицию, и некоторые даже проявляют участие. Говорят, мол, ничего, бывает, все как-нибудь наладится, все же в целом неплохо. И это бесит его страшно.

Господи, да с чего наладится, когда его жизнь обрыдла ему до самой крайней крайности, до того прочно, что он не представляет себе, что в ней следует поменять, чтобы ее все-таки можно было жить! Как наладится, куда наладится? Откуда возьмется направление, в котором она наладится, когда он своими руками каждый день переводит ее на дерьмо? А они ему – наладится! Воздуха в жизни нет – а она возьмет и наладится! Как они себе это представляют? Он будет, как и все эти годы, просто стоять и подпирать свою серую жизнь, как колонна, будет бездарно стареть и с каждым годом сильнее окукливаться, и вдруг – бам! - все наладилось? Да с чего? Голову включите прежде, чем открываете рот! Вы же налаженное от не налаженного не отличите, прямо тут, у вас под носом! Отвалите с вашими глупыми утешениями!

Да, вот так бы и сказал. Но он не говорит. Потому что головой понимает, что обижать-то их не за что, это не их беда, что он свою жизнь считает конченой и пустой. Не настолько, чтобы всерьез ждать смерти, но настолько, чтобы перестать верить в хорошее. Что же они могут сделать? Утешают его, как говорят «здрасьте», не вникая в смысл. Одним ртом говорят, не шагая навстречу, не открываясь, не обнаруживая его никакими своими душевными тентаклями. Говорят, чтобы не вовлекаться в его ситуацию, довольно, честно говоря, токсичную.

И вот, при всем этом и посередь всего этого, вдруг появляется человек, не очень близкий, не самый благополучный, и говорит вот ровно то же самое. Мол, так бывает, не кручинься, наладится. Просто говорит, не налегает на голос, не заглядывает в глаза, не обнимает за плечи, не дает ценных советов. Довольно сдержанно говорит, ничего особенного. Но вдруг как теплой волной обдает, и какую-то глубокую дрянь из души вымывает, и почему-то верится, что, конечно, жизнь не кончена, и в ней много еще каких полос будет, и на остаток дней не зазорно иметь кой-какие планы. Ненадолго, конечно, на пару часов – но приходит мир от этих слов, благословенная передышка. Что он сделал, чем таким поделился, и, главное, как? Текст тот же, но никто не смог, а он утешил, просто, без усилий и спецэффектов.

Как? Уже в своем нормальном, не черном состоянии, когда к нему возвращаются краски и запахи, и сквозь рутину обычных дел вновь подступает радостное биение жизни, он размышляет об этом, и все равно не понимает. Лишь изредка закрадываются приблизительные и нестойкие догадки, не в виде формулировок, а в виде ощущений, и радуют его своей близостью к чему-то важному и настоящему.  Впрочем, на рациональную поверхность только и удается выудить, что один несомненный факт: кто говорит намного важнее, чем что говорит. Память тут же подсказывает вычитанное в какой-то книге: Михаил Светлов часто восхищался Пушкиным, говорил, какая, дескать, гениальная строчка: «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», мне бы такую строчку. И что, тут же спрашивает нас автор? И ничего, никакого чуда бы не произошло. Чудо оттого, что это Пушкин бродит вдоль улиц, не Светлов. Брожение Светлова – никакое не чудо, никакой не укол божественного. Важнее кто бродит, а не как он об этом сообщил.

Что за таинственная внутренняя сила позволяет говорить банальные вещи, которые при этом воспринимаются как откровение и милость? Начиная об этом думать, он тут же находит много подобных необъяснимых примеров. Некоторым людям с тихим голосом и невыразительной речью послушны тысячи людей, а других, вполне достойных, умных, красноречивых и напористых, отчего-то никто не слушается. Почему? Или вот еще: одним хочется бездоказательно, от души, приписать массу достоинств, а у других, наоборот, отобрать и обесценить даже те, что явны и налицо. Почему так? Какой необъяснимый поток счастья или несчастья, идущий от других людей, нам так необходимо для себя обосновать?

И, главное, как открыть этот поток в себе? Что нужно делать, что понять, с чем соединиться, чтобы для кого-то на свете быть способным с такой же силой сказать: Бывает. Не кручинься. Наладится.

вторник, 17 апреля 2018 г.

Сериалы

В сериалах больше всего люблю завершающие кадры серий, когда звучит музыка, и персонажи уже ничего не говорят, но все продолжают жить своей жизнью. Женщина, не дождавшись мужчину на ужин при свечах, задувает свечи и выбрасывает в мусор две тарелки нарядной еды. Уволенный с работы печальный человек собирает личные вещи в коробку и плетется с ней прочь по коридору. Одинокий парень, сидя на полу, далеко за полночь смотрит телевизор и ест какие-то макароны. Усталый блудный муж возвращается к жене, строгой, но прощающей. Страдающий агорафобией человек делает первый шаг за порог.  Юный амбициозный сотрудник самозабвенно вкалывает в обезлюдившем офисе. Обретший было надежду пациент комкает в руках неутешительный результат анализа. Едва вкусивший зыбкого покоя путешественник вновь пускается в дорогу.

Все дальше и быстрее, через бесчисленные человеческие судьбы, с запредельной эпической мощью вращается цветное колесо жизни. Все временно, и горесть, и радость, и толком ни попировать на победоносном Олимпе, ни отсидеться в долговой яме. Персонажи, ненавистные в первом сезоне, становятся любимыми в третьем, а те, что были любимыми в первом, к третьему приедаются и обесцвечиваются. Жизнь несется, дребезжа и подскакивая, теряя и обретая, старея и омолаживаясь, пока каждый персонаж проедает отведенный ему бюджет бытия, пока развлекает он Режиссера своими коленцами, пока бродит в нем интерес и обаяние, голод и избыток. А когда все это закончится, когда оставит его метасила, приводящая в движение людей и планеты, и станет он пустым местом, и покинет нашу историю навсегда, и мутные волны повествования сойдутся над его головой, - тогда мы быстро забудем его, ибо прожектор нашего сопереживания до того неширок в охвате, что мало кого может надолго вырвать из тьмы равнодушия.

Сложно и прихотливо течет жизнь, реализовывая одновременно бесчисленные истории. В этих историях любой персонаж мог бы стать главным и вечным, если бы только нашелся автор, который выделит его слабую ниточку из общего безумного клубка, посмотрит через нее на весь мир, наполнит ее своими смыслами, и расскажет историю уже совершенного другого героя, имя которого, если повезет, станет нарицательным.

понедельник, 9 апреля 2018 г.

Совесть

Говорят, нужно просто жить по совести. Слушать, дескать, свою совесть. Мол, совесть есть высшая мудрость, совесть знает все. И если каждый будет к своей совести систематически прислушиваться, на земле настанет золотой век. Брехня, не настанет.

Дело в том, что уколы совести (т.е. мучительное чувство неправоты) мы испытываем только когда поступаем ниже своего собственного этического стандарта. И все. Ни на какой объективно высокий или даже приемлемый этический уровень поступков молчание нашей совести не указывает. Оно лишь говорит о том, что примерно так мы обычно поступаем. Не сильно лучше.

воскресенье, 18 марта 2018 г.

Скорость

Мы любим, чтобы наше время проходило быстро. Чтобы секунды, минуты и часы двигались поживее, не задерживались. Медленное время приносит нам мучение. В ходе него мы не чувствуем себя достаточно счастливыми.

То есть если нас спросить прямо, хотим ли мы, чтобы наша жизнь целиком прошла побыстрее, мы даже возмутимся: конечно, нет! Мы ж, наоборот, то и дело сетуем на быстротечность и неумолимость времени, вспоминаем давние годы с переслащенной присказкой: «Это будто вчера было», и проч. Мы вроде бы хотим, чтобы наши кони чуть помедленнее.

Но из всех занятий дороже нам те, что включают нашему времени быструю перемотку. Мы не из тех, кто целое утро смотрит в окно на падающий снег, или целый вечер в камин на пляску огня. Вместо этого нам нравятся книги, от которых не оторваться, фильмы, которые пролетают, как одна секунда, работа, когда поднял глаза – а уже темень за окном. Не со смыслом, но с азартом, как у Ивана Денисовича с его кирпичами. Скорость времени для нас верный признак увлекательной и даже счастливой, «поточной» деятельности. Даже с людьми нам тягостно вместе молчать и бездействовать. Хороший контакт – это когда бойко сыплет разговор, незаметно пролетает вечер. Будто что-то пережидаем. Будто день прошел – и слава Богу. Будто катим на одноколесном велике, замедлимся – упадем. Будто навек окаменеем, если остановимся и обернемся.

воскресенье, 25 февраля 2018 г.

Трудности

Люди не страдают от трудностей. Люди страдают – от несправедливости.

Это, вероятно, самая распространенная и самая обидная статья мучений. Переживаемые трудности мы считаем не своими кровными, а случайно и несправедливо выпавшими на нашу долю. И страдаем! От того, что нас-настоящих, нас-тех-что-на-самом-деле жизнь должна бы любить сильнее и обходиться с нами получше, помягче, пощедрее. Не может быть, чтобы мы так тяжело расплачивались за свои (такие незначительные) проступки.

Всерьез внутри себя признать, что мы заслужили все свои трудности, задача не из легких. Мы категорически не хотим в это верить. Это больно. Социум устроен таким образом, что с детства мы привыкли не иметь права на ошибку. Ошибка – это самое страшное, что может быть. Совершить ошибку – намного хуже, чем быть жертвой обстоятельств. Как воздух, нам необходимо чувство правоты. И мозг обслуживает эту потребность, подбирая (в меру своей развитости и организованности) факты и аргументы в пользу такой правоты.

четверг, 22 февраля 2018 г.

Восхождение

Уставшие до полного бесчувствия люди стоят на вершине горы, обозревая соседние горы.

На взлетный гребень выползают люди, собирая для последнего рывка силы, которых уже давно не осталось.

Маленькие замерзшие люди посреди ледяной пустыни медленно переставляют ноги в тяжелых ботинках.

В ночь на штурм вершины встегиваются в страховку люди с фонариками во лбу, с трудом унимая тошноту и дрожь.

К последней ночевке перед штурмом взбираются люди, взмокшие и высохшие за сегодня двадцать раз.

Задыхаясь и вскидываясь, в тесной палатке на малом плоском пятачке пытаются выспаться люди, первую ночь проводящие на высоте.

У самых стоп большой горы копошатся непривычные люди, с трудом отыскивая в душе невиданные на равнине старание и терпение.

В беспокойстве своей жизни, в попытках перебороть привычных ход вещей, теряют силы и радость люди, живущие на равнине.

Замедляясь, будто во сне, в конденсате злых испарений, неряшливо и случайно живут люди на болотах.

Не видя дневного света и чистой воды, задыхаются от привычного смрада люди в катакомбах теплоцентралей.

В теплой глубине земли плоско течет студенистая жизнь людей, ослепших, словно дождевые черви.

четверг, 15 февраля 2018 г.

Валовое внутреннее счастье

Ее считали обидчивой. Муж, на которого она могла сутками дуться, не объясняя причин. Дочь, которая полной ложкой хлебала тяжесть ее обиды. Мама, которой она не могла простить вообще ничего.

Обида ее возникала не мгновенно, не на лету, не в разговоре. Ранящие слова она слушала внешне вполне спокойно, и лишь спустя несколько часов они набирали венозную тяжесть, ощущались, как камень в груди и начинали радиоактивно фонить через всю ее жизнь, отравляя воду и пищу, и схлопывая беззаботное выражение на лицах даже самых беспечных людей. Ибо обида ее была сильна и уничтожительна.

О, будь мужчиной, она бы переломала кости своим обидчикам, а заодно и тем, кто нечаянно оказался рядом. Она бы взорвала город, где все они живут. Она бы нашла способ их всех уничтожить в открытом бою. Она бы, по крайней мере, так им все про них рассказала, что им бы стало предельно ясно, какие они недостойные люди, и как отвратительно перед ней виноваты. Жаль, она была женщиной, и ничего такого не делал. Но столь же чудовищна была чернота ее молчаливой оппозиции, неприятия, нетерпения.

Жизнь всегда бьет по самому больному. То есть на самом деле она бьет по всему фронту, но больно только там, где и до битья все было не слава Богу. Одним больно, когда их считают глупыми, и они получают по три высших образования, и даже после этого держат ухо востро – вдруг все еще считают? Другие уверены, что их никто не любит, и они совершают массу глупостей, чтобы высечь из окружающих хоть искру любви. Ей же была невыносима мысль о том, что ее ни в грош не ставят. И подобно тому, как человеку, потянувшему спину, вся жизнь представляется изнурительной чередой наклонов и сгибаний, ей казалось, что все кругом норовят ее принизить и таким образом лишить ее права быть.

В светлые минуты охлаждения она с болью думала о том, от чего ее жизнь так густо усажена обидами и так насыщена жарким непереваренным гневом. Иногда ей казалось, что ей не хватает некой душевной тупости, толстокожести, невосприимчивости к словам окружающих. И в этой мысли было свое удовлетворение, ибо страдала она, получается, из-за необычайной тонкости натуры, что, в общем, не стыдно, а даже очень достойно. 

Но человеком она была неглупым, и в душе понимала, что все не так. Что единственное, что питает ее злую ранимость, это недостаток общего, совокупного счастья в ее жизни. Валового внутреннего счастья. Того самого, что заживляет раны, латает дыры, излечивает хвори, воссоздает порядок из хаоса и наполняет жизнью мертвую материю. Того, пусть небольшого, но постоянного источника внутреннего изобилия, который бы постепенно и несомненно заплетал прорехи, наполнял пустоты, заливал доброй водой острые черные камни на дне ее души.

Вот чего ей недоставало, чтобы стать легкой и отходчивой, свободной и ласковой, не замечать мнимых принижений, не запоминать слова глупцов, и не силиться спустя десять лет половчее ответить им вслед! Как воздух, был ей нужен такой канал счастья, который бы напрямую соединил ее с тотальным источником этого самого счастья, и не пролегал бы при этом через других людей – ненадежных, себялюбивых, жадных, слабых, пустых и высокомерных. И тогда никто не мог бы наступить на этот шланг, пережать ее ощущение жизни, распоряжаться тем счастьем, которое предназначено ей. Тогда не нужно было бы собирать его по крупицам, содрогаться – будет-не будет, хватит-не хватит, горько разочаровываться в людях, суливших его и не давших. Тогда ей было бы до всех них все равно. Она даже могла бы с этими несчастными поделиться своим независимым и надежным счастьем.


Но такие мысли бывали редко. Потому что тотчас накатывала новая обида, и балансу ее счастья наносился непоправимый урон. Как от неизбывной боли, она от этого слепла и ожесточалась.